О как сладостен миг торжества! Грозовым озоном свободы прорезало затхлый воздух салона. Сколько обиженных мужчин в этот миг гордо подняли голову и улыбнулись, даже не зная, что произошло. Они были далеко, но их сердца бились вместе с Родионом...
Лихо получилось, нечего сказать... Ну, не будем слишком усердствовать, все-таки слабая женщина...
Между тем, оставив модистку в глубоком окаменении, Ванзаров выскочил из салона, чуть не сорвав дверной колокольчик.
– Что я такого сказала? – в недоумении лепетала Матильда, когда ее держали под руки и отпаивали белым вином.
Нет, женщинам не понять...
Всякому терпению бывает известный предел. Все сносил, был для него как отец родной, а подлый мальчишка, чем отплатил? Черной неблагодарностью. Кому только сказать: пять трупов на участке, да еще соседи хотят два подкинуть, дескать, ваш чиновник был, сказал, что со всем разберется. Завалил, подлец, покойниками! А ведь как хорошо и тихо без него жилось, мило, по-семейному. Все прикормлены и покорны, не то, что это – дикий. И как с ним справиться?
От подобных мыслей голова пристава забурлила. Огорчала Савелия Игнатьевича некоторая безнадежность ситуации. Отправившись в департамент, чтобы вымолить спасение, то есть отправить чиновника для особых поручений куда подальше, он встретил глухое непонимание. В Департаменте полиции случились очередные перемены: старого директора вроде снимали, нового еще не назначали, начальство боялось за определенные места. Так, что просителя вежливо выставили вон.
Но последней каплей, переполнившей долготерпение, стала просьба из 2-го участка Литейной части забрать себе дело убийства некоей Гильотон. За день – второй труп. Итого – восемь. Вот тут подполковника прорвало. Гладкое и ласковое личико «Желудя» собралось обезьяньей гримаской и заорал он так, что вздрогнул дежуривший на улице городовой.
Начальственный разнос коллежский секретарь Ванзаров снес с удивительным хладнокровием. Выслушав про «щенков», «всяких зазнавшихся господ» и «не таких голубчиков обламывали», не задрожал, не покрылся нервной дрожью, а напротив – спокойно заявил:
– Я просил выделить филерское наблюдение. Вы отказали. Несколько убийств можно было упредить.
Был шанс, что подполковника хватит удар и освободится вакансия пристава. Чему кое-кто в участке был бы рад. Но Желудь оказался крепышом. Содрав маску доброго дядюшки, покровителя чиновников и друга купцов, Вершинин-Гак явился настоящим: маленьким негодяем, служившим своему кошельку и никому более. Испугался Савелий Игнатьевич, что повиснут дела и сошлют его из центра столицы в захудалый уезд, где чистый воздух и нищие мужики. Биться с таким ужасом стоило, не считаясь ни с чем. Желудь дошел до пределов гнева, не соображая, что изрыгает. И только умолк, чтоб вздохнуть, как мальчишка сказал: