Баглир даже прослезился. Он всегда мечтал повести за собой эскадру бронедирижаблей, вот так, на закате, идя впереди ночи, на какую-нибудь достойную его грозного внимания крепость… Такая вот милитаристская ностальгия.
Баглир спустился еще ниже, к самым крышам — уж тут-то его не заметят. И нужный дом нашел не сразу — в темноте все крыши похожи, да и не летал он никогда над городом из соображений конспирации.
Поручик Кужелев не спал — и бодрствующий ночной разум породил чудовище. Караульные, которые, вот чудо, не были пьяны и даже не спали, когда на них сверху обрушился удар крыльев. Небрежно используемые в качестве опоры ружья — как картинно выходит, если облокотиться на фузею обоими руками, слегка ссутулившись, — были выбиты, и оба солдата полетели наземь. А потом на пороге появился Кужелев с солдатским тесаком.
Но увидел лишь старого знакомого, Баглира, вытирающего полой преображенского мундира свой короткий ятаган. За спиной у него вздымались от тяжелого дыхания крылья, тяжелые и прямые, как у прусского орла. Но несоизмеримо более длинные.
— Очень удобно глотки резать, — сообщил тот, — не то, что шпагой. Молодцы арабы, хорошее оружие придумали. В дом пригласишь?
Кужелев, обалдев сего числа, кивнул. Крылья ушли в спину Баглиру, и в захламленные апартаменты артиллериста вошел уже знакомый князь Тембенчинский.
— А откуда у тебя?
— Потом, потом. Я за последние дни уже вот так наобъяснялся. Ты как, от присяги не отрекся?
— За то и сижу под арестом… — пригорюнился Кужелев.
— Уже не сидишь. Я тебя освободил. Причем с соблюдением всех формальностей. Видишь, на мне кирасирская форма, я при бляхе, означающей, что на службе. Только знамени в кармане нету. Так что никакой подлости, честный бой. Просто ночной и внезапный. Но раз ты под арестом, то не знаешь, как теперь все устроено. Кто из наших может свободно ходить по городу?
— Все мои офицеры под арестом, как я.
— А просто — из сторонников Петра?
— Не знаю. Я со штатскими штафирками знакомств не вожу.
— И напрасно. Ладно. Будем исходить из того, что есть в мире и постоянные вещи. Пошли в комендатуру.
Вадковский откинул штору. За ней, точно, стоял человек. Самый необычный из всех знакомых коменданта. Такое чудо пернатое ни с кем не спутаешь.
— Князь Михайло Петрович Тембенчинский, ежели вы запамятовали, — отрекомендовался он.
Вадковский оторопел.
— Что же вы, князь, аки тать ночной. Подъехали б парадному, мне б о вас доложили.
— Не мог, увы. Дело у меня деликатное, с позволения сказать — конфиденциальное. Кстати, как вы можете видеть по кирасирскому мундиру, в последнем беспокойстве — я за Петра.