– Угу. О'кей. Ага. Ладно. А мать? Она тоже подвергала опасности Ситку?
Дядя Герц что-то произносит. Вернее, издает какие-то звуки. Воздух проходит из легких меж зубов и губ, звук напоминает человеческую речь. Он опускает глаза и снова издает такой же звук. Ландсман понимает, что Герц Шемец просит прощения. Говорит на языке, к которому никогда не прибегал, которому не обучен.
– Знаешь, мне бы давно пора понять, – говорит Берко, поднимаясь из-за стола. Он снимает с крюка пальто и шляпу. – Я всю жизнь не любил тебя, паразита, с первой минуты. Пошли, Меир.
Ландсман следует за Берко, но уже в дверях ему приходится отступить обратно, чтобы пропустить возвращающегося Берко. Берко отшвыривает пальто и шляпу, дважды бьет себя по лбу, обоими кулаками одновременно. Потом ломает вытянутыми вперед пальцами невидимую сферу, размером примерно с череп отца.
– Всю жизнь старался, пыжился, – говорит Берко. – Глянь… – Он срывает с затылка кипу и поднимает перед глазами, созерцая ее с ужасом, как будто сорванный с себя скальп. Швыряет шапчонку в старика. Кипа попадает Герцу в нос, падает, увенчивает пирамиду из салфетки, сломанной сигары, лосиной подливки. – А это дерьмо! – Он хватает ворот рубахи, рывком расстегивает ее, не заботясь состоянием пуговиц. Обнажается белая ткань его бахромчатого таллита, неуклюжего, как бронежилет, кевлар священный, окаймленный ультрамарином. – В гробу я его видал! – Виданный им в гробу таллит неохотно, но достаточно резво выползает из-под рубахи, обнажая футболку, тоже белую. – Каждый драный день своей жизни я встаю и натягиваю это дерьмо и притворяюсь хрен знает кем. Ради тебя.
– Я никогда тебя не просил соблюдать религиозных ритуалов, – бормочет старик, не поднимая глаз. – Да я и сам никогда в жизни…
– Дело не в религии, – стонет Беркс. – Дело, черт побери, в отце!
Еврей ты или не еврей, определяется по матери. Берко это знает. Он знает это с того дня, когда прибыл в Ситку. Ему достаточно в зеркало глянуть, чтобы это увидеть.
– Чушь! – бормочет старик, может, обращаясь к самому себе. – Религия рабов. Подвязки, упряжь, сбруя… Я этой дряни в жизни не надевал.
– Не надевал? – взвизгнул сын, как будто в восторге.
Ландсман опешил, когда Берко во мгновение ока оказался у стола. Он не сразу понял, что происходит. Берко напяливает свою ритуальную хламиду на голову старика. Он хватает голову отца одной рукой, а другой накручивает на нее ткань, бахрому, как будто готовя статую к транспортировке. Старик бьется, размахивает руками.
– Никогда не надевал, да? Не надевал? Так надень! Примерь мое, старый хер!