Он был хорош собой, а у меня всегда была слабость к красивым людям. Они имели для меня особую привлекательность. Он был крепкого сложения, длинноногий, с кудрявыми волосами и синими глазами. Прежде всего я отметила у него мощный подбородок. Я всегда обращала внимание на подбородки, возможно, потому, что у меня самой его почти не было. Когда я была молода, меня это очень беспокоило, и я все время рассматривала свой подбородок в зеркале.
— Вы не должны так часто любоваться собой, милая, — говорила Лецен. — Вы постоянно смотритесь в зеркало. — Я объяснила, что я не любовалась, а сокрушалась.
— Видите, Лецен, — сказала я, — у меня почти нет подбородка.
— Вздор, — возразила Лецен. — У вас такой же подбородок, как и у других.
Но я знала, что это не так. И первое, на что я обратила внимание в Джоне Брауне, был его подбородок. Однажды я сказала ему:
— Люди с таким мощным подбородком, как у вас, обычно обладают твердым характером. Он посмотрел на меня и сказал со своей обычной откровенностью:
— Вы неплохо справляетесь и без подбородка.
До чего забавно! Он насмешил меня так, как я обычно смеялась, когда Альберт был со мной. Так что присутствие Джона Брауна и впрямь было очень полезным для меня.
Примерно в это время Берти и Александра отправились в поездку на континент. Естественно, что Александра хотела повидаться с семьей. Их положение заметно улучшилось с тех пор, как она стала женой Берти. Отец Александры теперь — датский король, ее брат — король Греции, а в скором времени ее младшая сестра Дагмар выйдет замуж за наследника русского престола[66].
Это была симпатичная семья, и они все очень любили друг друга. Хотя мать Александры мне не очень нравилась, слишком было заметно ее желание распоряжаться всем. И еще меня почему-то смущало, что она сильно румянится. Однако ради Александры я была рада, что они так возвысились. Бедная Александра очень пережила из-за Шлезвиг-Гольштейна.
После войны, я это понимала, международные визиты были несколько осложнены. Я была против поездки, но Александре так хотелось повидаться с семьей. Берти, всегда твердо поддерживавший Данию, — я думаю, из-за своей жены — сделал несколько неосторожных высказываний в адрес Пруссии, которые, я была уверена, дойдут до Викки, и тогда от нее последует еще множество негодующих писем. Поэтому я приказала, чтобы он отправился в Стокгольм, где бы он пробыл какое-то время инкогнито, потому что я не хотела, чтобы Викки узнала, что он побывал в Дании, не посетив сначала ее, — а из Стокгольма он должен был отправиться в Пруссию.