— В самом деле.
— И обыскивать не будем?
— Не будем.
— Но он может скрыться, — предупредил Софронов.
— Да куда он скроется!
— Может перепрятать валюту, — сказал Косенков. — Переправит с женой к какому-нибудь дальнему родственнику в Черемхово — ищи!
— Не исключено, — согласился Турецкий. — Но нам придется на это пойти.
Он объяснил: Крумс — мелкая рыбешка, а нужен — завод. Там — акулы. Даже если Крумс припомнит отдельные эпизоды хищения платины и золота, подтвердить его показания другими уликами будет невозможно. Их нужно брать с поличным. А для этого Крумс должен вернуться на завод и отслеживать всю неучтенку. У начальника отдела сбыта есть такая возможность. Когда наберется достаточно фактов, можно будет проводить аресты и обыски. Обыскивать сейчас дом Крумса — значит, вызывать понятых. Старый город — почти деревня, ничего не скроешь. Могут пойти слухи и дойти до «Четверки».
— А это нам совершенно не нужно, — заключил Турецкий.
— Значит, нужно будет отдать и это? — кивнул Косенков на пачки долларов, рассыпанные по столу.
— Да. Он должен передать их коммерческому директору — так, как делал всегда. Мы перепишем номера купюр. И если найдем при обыске — от такой улики не отопрешься.
— А если они успеют потратить? — спросил Косенков.
— Не успеют. Что-то да останется. Интересно, как ты сумеешь потратить сотню тысяч баксов за полтора-два месяца?
— А если вывезут за границу?
— А вот за этим мы будем следить.
— Ты уверен, что Крумс будет на нас работать? — поинтересовался Софронов.
Турецкий кивнул:
— Да. У него нет выбора.
Пригласили Крумса. Выслушав Турецкого, он, не раздумывая, согласился на все условия.
— Вот мы к чему-то и пришли, — констатировал Турецкий. — А теперь — к делу.
Переписывать номера трех тысяч стодолларовых купюр закончили уже за полночь. Каждые полчаса Турецкий подходил к телефону и звонил оперативному дежурному.
Следов Гарика не обнаруживалось.
«Никуда не уйдет!» — убеждал себя Турецкий.
Но Гарик ушел. Он понимал, что все менты в городе уже поставлены на уши. Поэтому, проехав всего несколько кварталов, свернул в темный переулок и бросил там так выручивший его «Москвич». Правую ногу сверлила жгучая боль, штанина джинсов набрякла от крови. Доковыляв до какой-то стройки, Гарик свернул за забор и ощупал рану. Пуля прошла по икре, чуть пониже колена, навылет, рассекла связки, но кость вроде бы была цела. Сбросив куртку и рубашку, он разорвал майку на полосы и туго перетянул рану. Стало немного легче.
Теперь нужно было выбираться из города. Выйдя на ярко освещенный проспект, он высмотрел невзрачный «жигуленок» и поднял руку. Машина с готовностью остановилась. Вытащив из кармана, тяжелого от баксов, несколько пятидесятитысячных «деревянных», Гарик сунул их, не считая, водителю.