События последних дней, метаморфозы, происшедшие со мной — чумовая женитьба, взрыв квартиры, мафиозные разборки, в которых я оказался чуть ли не главным действующим лицом, — все это разрушило бы в ее глазах образ отца, внедренный в сознание с младенчества, и к каким последствиям это могло привести, не хотелось даже думать. Катенька — сугубо эмоциональная натура, но даже будь она иной, как ее чуткой душе соотнестись с тем, что самый близкий на свете человек, отец, солидный, интеллигентный, рассудительный, всегда готовый помочь советом, вдруг превратился в какого-то чертика из табакерки?
— Катя, я когда-нибудь тебя обманывал?
— Почти всегда, папочка!
— Хм, довольно дерзкое замечание. Тебе не кажется?
— Папа, где ты? Откуда говоришь? Давай я сейчас к тебе приеду.
— Это невозможно.
— Почему? У тебя женщина?
— Что-то вроде этого.
Катя успокоилась: ситуация с гипотетической женщиной, которая в очередной раз подцепила бедного папочку на крючок, все ставила на свои места.
— Будь осторожнее, пожалуйста. Нынешние женщины все фурии и психопатки.
— Спасибо за заботу, дорогая. Спокойной ночи.
Лиза на кухне сидела перед рюмкой коньяка и разглядывала ее с таким выражением, словно увидела на клеенке червяка.
— Выпьете со мной, Михаил Ильич?
— Да я вроде в завязке.
— После такого дня рюмочка не повредит.
Рюмочка оказалась не одна: за час осушили бутылку целиком.
Пьянка получилась занятная, будто встретились два мира за одним столом: вчерашний и завтрашний. Мы разговаривали на разных языках, хотя слова употребляли похожие. При этом девушка держалась естественно: курила, болтала, смеялась, а я — с довоенной неуклюжестью. Ощущение пропасти между нами воспринималось мною как утрата чего-то насущного, что всегда объединяло людей даже разных поколений и взглядов, а ею — как некий забавный прикол, из которых, как я уразумел, в основном и состояла ее духовная жизнь. Иногда я произносил какую-нибудь самую обыкновенную фразу, вроде: «Чего-то тут как будто сквозит от окна?» или: «Попробуй, Лизок, помазать ветчину горчичкой», и она от хохота чуть не валилась со стула, словно я выдавал несусветную хохму. Взрывы беспричинного веселья, чередующиеся с внезапной замкнутостью, наводили на мысль о психической неуравновешенности. Лицо у нее было приятное, чистое, нежное, с ясными лукавыми глазами, но тельце чересчур костлявое — жилистые, худые руки и ноги, едва обозначавшаяся под платьем грудь.
За выпивкой я кое-что выведал про нее. Дочь бедных родителей — инженера и учительницы, — до шестнадцати лет она не знала, куда себя деть. Мыкалась по всевозможным тусовкам, связалась с панками, чуть не стала наркоманкой, но случай привел ее в секцию восточных единоборств, которую вел татарин Муса (при ДК «Меридиан»). С того дня жизнь ее круто изменилась, обрела смысл. Она увлеклась карате, как другие девушки и в другое время увлекались бальными танцами и музыкой. Татарин Муса вылепил из рыхлой московской шалавы стойкого, хладнокровного, неунывающего коверного бойца и сулил ей великое будущее, но не успел выполнить своих обещаний. Два года назад его «поставили на счетчик» за какие-то долги и кокнули на пороге «Меридиана», прошив старую богатырскую грудь двумя автоматными очередями. Фактически он умер у нее на руках, оросив сочной татарской кровью бледные руки влюбленной в него блондинки. Позже, когда Лиза заново начала сходить с круга, не умея побороть тоску, возле «Макдональдса» ее подснял Эдуард Всеволодович, прельстившись, видно, ее необычной, настырной худобой.