— Если отвлечься от Гоголя Николая Васильевича, — признался Родион, — то я ничего не понимаю.
— Аналогично! — поддакнули Мила и Гена.
— Все так просто! — бросилась на защиту Соболевых Алла, которая была в курсе дела. — Еще Фрейд говорил…
Что говорил Фрейд, узнать не удалось, потому что раздался звонок в дверь.
Лена вдруг подумала, что это пришла Иванова — та, что на фотографиях, которые лежат на столе. Ужас! То есть очень хорошо, сейчас бедной монументальной женщине все объяснят. Володя и объяснит.
Перед Володей стояла не Иванова, а бледный, взволнованный мужчина лет пятидесяти, с ухоженной, точно циркулем очерченной, бородкой-эспаньолкой. На свободной от растительности части лица разливалась бледность свежевыстиранной и подсиненной простыни.
— Я могу видеть Елену Викторовну?
— Кто вы такой? — довольно грубо спросил Володя, у которого были основания опасаться непрошеных гостей.
— По личному, очень личному делу.
— Кто вы такой? — еще строже спросил Володя.
— Моя фамилия Канарейкин.
— Петр Сергеевич? — изумилась Лена, не выдержавшая ожидания и прибежавшая на помощь мужу.
— Елена Викторовна! — простонал Канарейкин в ответ.
Он вытянул руки вперед и, отстраняя Володю, рванулся к Лене с такой силой, словно она собиралась убежать от него.
Лена попятилась в комнату.
— Мне надо с вами поговорить! — заклинал Канарейкин. — Здравствуйте, господа!
Он увидел, что попал на торжество, люди сидят за праздничным столом, смутился, но продолжал свое:
— Умоляю! Пожалуйста, наедине, пять минут!
— Зачем? — растерялась Лена. — Почему наедине? Мне нечего скрывать от семьи и друзей.
Канарейкин продолжал упрашивать ее удалиться для приватного разговора.
— Никуда она не пойдет! — отрезал Володя. — И вы сюда напрасно явились.
— Елена Викторовна, миленькая, все рушится! Поруганное имя, позор, тюрьма, — бессвязно лепетал Канарейкин.
— Петр Сергеевич, успокойтесь, — говорила она.
— Как же успокоиться? Ведь следствие, следствие идет!
— Это по делу Ивановой-Боболины? — тихо спросила Алла Настю, но все услышали.
Петя, которого весь вечер шпыняли, пожелал реабилитироваться.
— Это по другому делу, — сказал он. — Дядя Канарейкин изобретения своровывал.
— Воровал, — автоматически поправил его Родион.
— Все очень просто, — сказал Гена жене. — Соболевы организовали дома филиал прокуратуры.
Миле эта информация решительно не понравилась. Она впервые посмотрела на Гену не покровительственно, а испуганно.
— Не боись! — обнял ее Гена за плечо. — Ты со мной.
— Все знают! — Канарейкин уставился на Петю. — Дети знают. Мое доброе имя, честь! У меня скоро внук должен родиться. — Канарейкин чуть не плакал. — Как он на меня посмотрит? Это была не моя идея!