— На башню подымайтесь сторожко. Бадейки не разлейте. Раствору цены нет, вся крепость в нем, ‑ строго напутствовал новопришельцев мастер.
Иванка носил бадейки на башню играючи, хотя и весили они до двух пудов, а вот Шмоток вскоре весь взмок и закряхтел. А сверху плечистый Третьяк, выкладывая кирпичи в ряду, зубоскалил на Афоню:
— Порты не потеряй, борода. Ходи веселей!
— Тебе смешно, а мне до сердца дошло. Веселье в пазуху не лезет, ‑ как всегда нашелся Афоня.
Через пару часов вконец измотавшийся бобыль подошел к Болотникову и шепнул на ухо:
— Мочи нет бадьи таскать. Сунем гривну объезжему, может, и отпустит в город.
— Держи карман шире. Ты за конями лучше досматривай. Смекаю, не зря голова на реку поглядывает, глаза у него воровские.
На счастье Афони вскоре на слободской церкви Дмитрия Солунского ударили к обедне. Работные люди перекрестились, а затем потянулись на Васильев луг, где вдоль небольшой и тихой речушки Рачка раскинулись сотни шалашей.
Гонцы подошли к коням, развязали котомки. Болотников разломил надвое горбушку хлеба, протянул Афоне. Тот, горестно вздыхая, забормотал:
— Угораздило нас Солянкой ехать. Надо было в Садовники, а там через плавучий мост, Москворецкие ворота ‑ и в Китай‑городе. Там князь живет. Заждутся теперь мужики…
Болотников доел горбушку, поднялся и неторопливо пошел вдоль речушки. Работные люди, растянувшись в тени возле шалашей, понурив головы, молча жевали скудную снедь. Иванка видел их изможденные желтые лица, тоскливые, отрешенные глаза, и на душе у него становилось смутно.
На берегу речушки, возле самых камышей, сидел высокий, сухощавый старик в рваной сермяге, с жидкой седои бородой и слезящимися глазами. Хватаясь за грудь, он хрипло и натужно кашлял. Иванка прошел было мимо него, но старик успел ухватить парня за порты.
— Нешто, Иванка?
Болотников в недоумении подсел к работному. А старик, задыхаясь от кашля, все норовил что‑то вымолвить, тряс нечесаной седой бородой. Наконец, он откашлялся, и глухо произнес:
— Не признаешь своих‑то?
Иванка пристально вгляделся в сморщенное землистое лицо и ахнул:
— Ужель ты, Герасим?
Герасим кивнул головой, печально улыбнулся.
— Чать, помнишь, как нас, бобылей, из вотчины в Москву повели? Сказывали, на одну зиму берем. Да вот как оно вышло. Пятый год здесь торчим. Было нас семеро душ из вотчины. Четверо с гладу да мору преставились, двое наровили бежать. Один‑то удачно сошел, а Зосиму поймали ‑ насмерть батогами забили. На Егория вешнего схоронили его. Я вот одряхлел. Все жилы крепость вытянула. А мне ведь еще и пятидесяти нет, Иванка.