— За что, Макар Иванович?
— А вспомните, как вы хотели поцеловать мне руку, а я вырвал ее. «Вырастешь — такой же будешь».
Кропоткин, конечно, помнил. Всегда это помнил. Поддворецкий однажды разбил тарелки. Отец приказал послать его с запиской на съезжую. «Пускай там вкатят негодяю сто розг». Макар сходил на съезжую, к обеду вернулся еле живой, бескровно бледный, чудовищно униженный. Перед столом стоял, убито опустив голову. Все сидели, не глядя друг на друга. Отец тоже ни на кого не смотрел. Когда Макар, не в силах больше стоять, качнувшись, вышел из столовой, младший сын кинулся за ним в слезах. И остался в коридоре один, сраженный чудовищной несправедливостью.
И теперь этот одряхлевший и побелевший Макар просил прощения.
— Нет, Петруша, не такими вы выросли. Не в батюшку пошли. Согрубил я тогда вам, князь. Простите.
Кропоткин с удивлением и саднящей жалостью смотрел на старика — одного из многочисленных отцовских слуг, отпущенных мачехой на волю. Боже, как ужасна судьба всех дворовых! Они получили свободу, не получив ни клочка земли и ничего другого. Ищи себе кусок хлеба, как хочешь. Но они умеют только служить господам, не зная больше никакого дела. Многие разбрелись нищенствовать или прислуживать буржуазному сословию, а те, что остались на прежних местах или нашли, как Макар, приют у сочувствующих господ, умиляются вот, что новое дворянское поколение стало добрее — не посылает их на съезжие. Вековое холопское смирение. Неужто и надельные мужики умиротворились, довольные тем, что их теперь не продают, не секут на конюшнях? Тогда революция невозможна. Но нет, крестьянство не умиротворено. Фабричные рабочие полны возмущения, а они ведь те же мужики, только немного обработанные городом. Посмотрим, чем живут тамбовские крестьяне. Удастся ли продать землю? Общество осталось без денег. Надо поспешить. Благо, теперь почти до самого имения пролегла железная дорога.
Пролечь-то она пролегла, но поезда по Рязанской и Тамбовской губерниям шли еще очень медленно, с перебоем. Двое суток он добирался до Борисоглебского уезда, до своего Петровского имения. Усадьба и барский дом в Петровском (как и Никольское в Калужской губернии) достались после смерти отца Елизавете Марковне и ее дочке Поле. Братья получили здесь несколько сот десятин земли и деревянный домик без сада, сиротливо стоявший в стороне от усадьбы.
Собрались мужики и начали сбивать доски с заколоченных окон, но хозяин остановил их.
— Не надо, я сюда ненадолго. Откройте только дверь, достаньте самовар и чайную посуду. Будем пить чай в беседке.