— Очевидно, — с некоторым раздражением сказал Фуллертон, — вы уже все знаете лучше меня. Не думаю, что сумею сообщить вам что-либо новое. Слухи, как я уже сказал, расходятся у нас моментально.
— Я слышал, миссис Ллуэллин-Смайд оставила девушке большую сумму денег?
— Вот это-то всех и насторожило! — ответил Фуллертон. — Миссис Ллуэллин-Смайд долгие годы практически не меняла своего завещания. Ну, разве что впишет еще какие-нибудь благотворительные заведения или передаст другим лицам долю тех, кто умер, так и не дождавшись наследства. Не сомневаюсь, впрочем, коль скоро вы интересуетесь данным вопросом, все это вам тоже известно. Да… Неизменным оставалось то, что все свои деньги она оставляла в совместное владение племяннику Хьюго Дрейку и его жене, которая одновременно приходилась ему двоюродной сестрой, а миссис Ллуэллин-Смайд, соответственно, племянницей. В случае кончины одного из них, право на его долю в наследстве переходило к здравствующему супругу. Также завещания миссис Ллуэллин-Смайд обычно содержали множество распоряжений в пользу благотворительных фондов и ее старых слуг. Документ, который выдавали за свидетельство ее последнего волеизъявления, появился недели за три до ее кончины и, в отличие от всех предыдущих, не был оформлен через нашу фирму. Он представлял собой дополнительное распоряжение к уже существовавшему завещанию и был написан якобы ее собственной рукой. И, если кое-какие благотворительные учреждения, хотя и в гораздо меньшем количестве, чем обычно, еще упоминались в этом сомнительном документе, о старых слугах в нем уже не было сказано ни слова. Все же остальное, то есть весьма значительная часть ее очень даже солидного состояния отходило к Ольге Семеновой в благодарность за преданную службу и личную привязанность. В высшей степени поразительное распоряжение, которое совершенно не вязалось со всем, что миссис Ллуэллин-Смайд делала прежде.
— И что было дальше? — спросил Пуаро.
— Хотя вы, я совершенно уверен, прекрасно осведомлены о дальнейшем развитии событий, позволю себе напомнить. Заключение графологов недвусмысленно утверждало, что сие распоряжение есть не более чем грубейшая подделка, а почерк, которым оно написано, лишь отдаленно напоминает манеру письма миссис Ллуэллин-Смайд. Миссис Смайд не любила пишущей машинки и часто просила Ольгу писать личные письма вместо нее по-возможности сходным почерком, предоставляя ей, таким образом, прекрасную возможность поупражняться. Не вызывает сомнений, что после смерти миссис Ллуэллин-Смайд девица решилась на большее, рассудив, что достаточно набила руку и сумеет подделать почерк хозяйки. Единственное, о чем она забыла, а точнее, наверняка не знала, это графологическая экспертиза.