Тугой клубок человеческих судеб, который он разматывал все эти месяцы, волновал необычностью - изломанностью, непонятностью, несоответствием тому, что по его, Михеева, мнению, должно быть нормой человеческого поведения. С врагами он встречался и раньше, но то были враги «понятные» - откровенные. А тут… Та же Мезенцева, главная фигура во всей этой истории, кто она - враг, слепой исполнитель чьей-то злой воли, случайный соучастник?
Записывая растянувшийся на целый день рассказ Марфы Мезенцевой о мучительных для нее годах хранения клада, Михеев ловил себя на том, что временами словно бы даже сочувствует ей, человеку в общем-то некорыстному, несшему столько лет непосильную ношу. Но тут же чуть не с возмущением гасил такую непозволительную для чекиста сентиментальность - разве гоже сочувствовать врагу?! Но враг ли все же она, если не корысти ради и не из ненависти к чему-то терпела свою «казнь египетскую», как стоном вырвалось у нее? Что толкало ее на это?
- Фанатизм!- Михеев даже оглянулся, будто это сказал кто-то рядом. Вот оно, это слово, а с ним, пожалуй, и разгадка, мучившая его в последние дни.
Расхожее в общем-то словцо, к месту и не к месту упоминаемое, памятно ему хотя бы потому, что и его самого как-то раз обозвали фанатиком. Однажды в жарком споре, где он отчаянно защищал свою точку зрения, ему бросили: «Фанатик, вот ты кто». Михеев не обиделся, не уверенный - стоит ли. Но после зашел в районную библиотеку и попросил дать ему несколько словарей.
- Почему несколько? - спросила строгая библиотекарша, считавшая себя еще и воспитательницей читателей.
Михеев не нашелся что ответить, и она принесла два увесистых тома. Но, видя, что читатель не удовлетворен, провела его в глубь хранилища, в тесный лабиринт стеллажей.
- Здесь словари и энциклопедии, квинтэссенция всех знаний,- сказала она многозначительно, даже торжественно.- Только ставьте, пожалуйста, на место, не перепутайте, ради бога!
Оставшись один, Михеев принялся тут же, при свете тусклой лампочки разбираться в этой квинтэссенции, листая томики, тома и томища, новых, старых и совсем старых энциклопедий и словарей - толковых, фразеологических и прочих.
Толкование слова его удивило. Во-первых, неоднозначностью, даже разнобоем. А во-вторых, тем, что почти в каждом объяснении встречалось упоминание об изуверстве: «Слепой ревнитель религиозных догм», «Человек исступленной религиозности, изувер». А рядом характеристика, пожалуй, даже лестная: «Человек, страстно преданный какому-нибудь делу».
Выходит, что суть фанатизма необязательно в слепом служении религиозной идее?