— Не смотри туда, родная, не надо!
Подбежавший Генрих выдернул газету у меня из рук, но было уже поздно. Я уже увидела его фото, рядом с остальными. Эрнст, мой Эрнст был мёртв. Мне показалось, будто весь воздух вдруг выкачали из груди, и дышать стало невозможно. А затем, когда ужас и осознание произошедшего накрыло меня обжигающей кровь волной, я издала нечеловеческий крик, вцепившись в измятую газету в руках Генриха и пряча в неё своё лицо.
Май 1947
— Эрни, солнышко, постой-ка вот тут, на скамейке, пока я покормлю твоего брата с сестрёнкой.
Мальчик послушно залез на скамью, хоть и с видимой неохотой. Он был крайне подвижным ребёнком с неисчерпаемым запасом энергии, но в такие моменты, когда я не могла присматривать за ним, я обычно усаживала его на определённое место, чтобы знать, что он будет всего в паре шагов от меня, пока я занята с детьми. Сегодня ему исполнилось два года, и дома его уже ждал самый красивый торт, какой мне только удалось найти в каталоге кондитера. В конце концов, я была обязана моему сыну своей жизнью.
Именно он медленно, но верно вытягивал меня из депрессии лучше, чем любой психиатр смог бы. Даже когда я лежала в постели без всякого желания пошевелить и пальцем, Эрни залезал ко мне на кровать без дальнейших раздумий, совал мне в руки свою любимую книжку и заставлял меня читать ему на разные голоса, как он это любил. Ну и как мне было ему отказать, когда он смотрел на меня вопросительно своими большими карими глазёнками, прямо как у его отца?
Именно он вытащил меня на улицу в первую ночь Хануки и упросил налепить ему снежков. А когда Генрих предложил слепить из этих снежков снеговика, Эрни тянул меня за собой, крепко держа мою руку, пока мы не нашли подходящие ветки для рук снеговика, и камни для его глаз. Когда дни перетекали в ночи, а ночи в такие же наполненные беспроглядной тоской дни, именно он упорно отказывался оставить меня в покое, в отличие от самых близких членов моей семьи, которые ходили вокруг на цыпочках и боялись со мной лишний раз заговорить. Моя мать и вовсе начала беспокоиться за моё психическое состояние, когда однажды, накануне Нового года, она застала меня в ванной с сыном на коленях. С сосредоточенным видом я снова и снова проводила расчёской по волосам ребёнка, зачесывая их на одну сторону бриллиантином Генриха, так, как Эрнст их всегда носил.
— Родная, что ты делаешь? — тихо спросила она, нервно крутя полотенце в руках. Я продолжала расчёсывать сына не мигая и не обращая на неё никакого внимания. — Зачем ты так его причесала?