Хмурясь, я наконец перевела на неё глаза, с кругами почти такого же чёрного цвета, что и одежда, которую я носила, и с силой захлопнула дверь. Эрни тогда даже не пошевелился; он позволял мне делать с ним всё, что угодно, без малейших возражений или вопросов. Всё, чего он хотел, так это быть рядом с мамой, а чего эта ненормальная мама с ним делала, его уже не интересовало.
А затем родились близнецы, и у меня стало слишком много забот, чтобы нянчить свою депрессию. Конечно же, боль никуда не делась, и я чуть ли не физически ощущала отсутствие самого дорогого в мире человека, без которого и сам этот мир, казалось, навсегда потерял свои краски. Но я должна была растить его сына, да и совесть больше не позволяла мне игнорировать мужа и новорожденных малышей; вот я сняла наконец траур и оделась в новое желтое платье, купленное Генрихом по случаю где-то на Пятой Авеню. А сегодня я даже впервые завила волосы и подкрасила глаза и губы.
Мои почти двухмесячные близнецы, если их, конечно, можно было так назвать, потому как выглядели они как кто угодно, только не брат с сестрой, с удовольствием причмокивали из двух бутылочек, которые я всегда брала с собой на прогулки, чтобы одновременно их кормить. Я невольно улыбнулась, разглядывая их крохотные лица и вспоминая, как я шутила с Урсулой, что я была единственной матерью в Нью-Йорке, чьи трое детей были совершенно непохожи друг на друга. Эрни, мой старший сын, был вылитой копией своего отца; Генрих, мой младший сын, также названный в честь отца, явно в него и пошёл; а вот Герти, Гертруда, наша единственная дочь, унаследовала мои голубые глаза и светлые волосы.
Эрни обожал свою новую роль старшего брата и не отходил ни на шаг от двух «живых кукол», как только мы принесли их из больницы. Он, правда, был немного разочарован, что они пока не умели ползать и играть с ним, но он развлекал себя тем, что корчил малышам смешные рожицы и заразительно хохотал над их реакцией.
Когда у моих малышей наконец начали слипаться глаза, я убрала бутылочки, поправила их одеялко и повернулась к скамье, на которой оставила Эрни. Он стоял ко мне спиной и смотрел в противоположную от меня сторону. Я попыталась проследить за его взглядом, но не увидела ничего, кроме пустых тропинок и кустарника.
— Эрни! — окликнула я его. Улыбаясь от уха до уха, мальчик повернулся ко мне, сжимая плюшевого медвежонка у груди. Такой игрушки у него никогда не было, да и скамья, когда я сажала его туда, была пуста, это я помнила точно. — Откуда ты это взял?
— Папа дал мне. — Мой сын хитро ухмыльнулся и погладил голову медведя.