Октябрь 1947
Сегодня был грустный день. Прошёл год с тех пор, как я потеряла Эрнста, и сегодня я решила купить букет цветов, чтобы почтить его память. Погода стояла не по-осеннему тёплая, и я воспользовалась этим, чтобы нарядиться для него. Урсула с радостью согласилась присмотреть за моими детьми, пока меня не будет, и я, брызнув духами на шейный платок и подкрасив губы, улыбнулась своему отражению при мысли, что я будто и в самом деле собиралась к нему на свидание.
Лишний раз порадовавшись удивительно мягкой Нью-Йоркской осени, я остановилась у цветочного прилавка у входа в Центральный Парк и весьма удивила торговца, протянув ему деньги за сорок четыре красных розы — по одной за каждый год жизни Эрнста, будь он сейчас со мной.
— Чей-то день рождения? — почти что угадал торговец.
— Да.
Я решила не вдаваться в детали; он был совсем недалёк от истины — день рождения Эрнста был всего двенадцать дней назад. Мы даже устроили небольшой праздник по этому поводу, чтобы малыш Эрни мог отпраздновать особый день в память его отца. Мы дали ему задуть свечи на маленьком торте, а после мы с Генрихом смахнули по слезе, когда наш старший сын положил «папин подарок» рядом с фотографией Эрнста — рисунок, на котором он изобразил всех нас, гуляющими в парке. Он даже собак не забыл нарисовать; не думаю, что я когда-либо раньше видела что-то настолько трогательное.
Я мысленно обрадовалась, что сегодня был рабочий день, и соответственно людей в парке было совсем немного. Я какое-то время бесцельно шла, переходя с тропинки на тропинку, не зная толком, куда направиться. Да и не было у меня возможного места назначения, где я могла бы приклонить колени и возложить свой букет. Даже будь я сейчас в Германии, то и там бы не было могилы, на которой я могла оплакать свою так рано ушедшую любовь. Международный военный трибунал решил, что не заслуживали военные преступники ни могилы, ни хоть сколько-нибудь простого погребения, а посему попросту кремировали их тела, а пепел развеяли над ближайшей рекой — это согласно официальным источникам. Неофициальные ссылались на то, что и этой чести покойникам не оказали и высыпали их прах в канаву недалеко от крематория.
Тесно прижимая розы к груди, я продолжала шагать в поисках подходящего места, пока не остановилась у памятника Бетховену. Задрав голову к бюсту композитора, я ухмыльнулась. «А что, он тоже был немцем, не так ли?» За отсутствием чего-то более подходящего, я приблизилась вплотную к гранитному постаменту, опустила цветы у его основания и снова подняла глаза на холодный камень.