— Добрый день, господин Бетховен. Надеюсь, вы не очень рассердитесь, но эти цветы не для вас. Они для человека, которого я очень любила…и до сих пор люблю. Сегодня годовщина со дня его казни, и я надеюсь, вы не будете против и передадите ему от меня привет, потому как…вы оба сейчас где-то в одном месте, и говорите на одном языке.
Я подавила смешок, прикрыв рот рукой, чувствуя себя до ужаса глупой вот так беседуя с памятником. Ну и что? Решив, что говорить подобным образом с Эрнстом было ничем не глупее, чем с мёртвым композитором, я снова заговорила:
— Эрни, милый мой Эрни… Как ты там? Ты ведь знаешь, что я разговариваю с тобой каждый день, с твоей фотографией, конечно, но всё же… Так мне хотя бы не так одиноко после того, как ты покинул меня. Нет, прости меня пожалуйста, у меня нет никакого права так говорить. Ты никогда бы меня по своей воле не оставил. Это я тебя покинула, любимый мой; это я виновата во всём, что с тобой случилось. Ты же всегда был рядом, ты любил меня, всегда любил. Не всегда знал, как это показать, но всё же любил. А я так тебя предала…
Слеза скатилась у меня по щеке, но я даже не шевельнулась, чтобы её смахнуть.
— Если бы только можно было всё вернуть назад, ангел мой, я бы всё сделала по-другому. Я рада, что хотя бы могла сказать тебе это там, в Нюрнберге, когда видела тебя в последний раз… Я рада хотя бы тому, что ты умер, зная, как я на самом деле тебя любила. Я так безумно скучаю по тебе; и дня не проходит, чтобы я не думала о тебе, о том, что бы ты сделал или сказал в той или иной ситуации… Особенно когда я смотрю на нашего сына. Чем взрослее он становится, тем больше напоминает тебя, и хоть это приносит мне какое-то успокоение, когда я смотрю в его глаза, такие же, как у тебя, когда он улыбается мне… Я даже рассердиться на него толком не могу, когда он начинает хулиганить, хотя он и делает это крайне редко — он такой хороший и воспитанный мальчик! Но даже в такие моменты у меня рука не поднимается его наказать, потому что он так похож на тебя.
Я вздохнула и опустила взгляд на розы у моих ног.
— Ты бы сейчас начал подшучивать надо мной, потому что я принесла тебе цветы, хоть в душе тебе и было бы жутко приятно. Но ты бы всё равно ничего не сказал, потому что ты всегда был ужасно упрямым! Ты смирился даже с той оранжереей, что я развела у тебя в кабинете на подоконнике, ты помнишь? Ты шутил на их счёт постоянно, тыкал мне, что рейхсфюрер над тобой из-за них издевается, но так и не сказал мне их оттуда убрать. Потому что это я их для тебя принесла. Да и я была не лучше; притворялась, как могла, что мне и вовсе до тебя дела не было, когда на самом деле я умирала от желания, чтобы ты просто коснулся моей руки, когда я вручала тебе утреннюю корреспонденцию. Я даже шутки все твои грязные любила, хоть и делала вид, что они меня оскорбляют.