Комб даже не удостоил его ответа. Впрочем, а что бы он мог ответить?
— Если хочешь поверить моему небольшому опыту, то ей надо искать место билетерши в кинотеатре. Но и то по большой протекции! Ты очень на меня зол? Тем хуже. Тем лучше. На доктора всегда злятся именно в тот момент, когда он втыкает в зад шприц. Ты, дружище, достоин гораздо лучшего, чем она, и, когда ты отдашь себе в этом отчет, считай, что ты исцелился. Пока!..
Должно быть, Комб выпил лишку. Но он не замечал этого по причине ускоренного ритма угощений по кругу, шума, царившего в баре, и тревожного ожидания беседы с глазу на глаз с Ложье, ожидания, в котором он так долго пребывал.
Ему вспомнилась фотография жены на первой странице парижской газеты: пушистые волосы, голова, чуть великоватая в сравнении с плечами.
Именно это, как утверждали киношники, придает ей облик молоденькой девушки, да еще то, что у нее нет бедер.
Ну как тут не поверить, что Ложье обладает даром второго зрения или что у него есть какая-то информация?
«Билетерша в кинотеатре, — сказал он. — Да и то еще по большой протекции».
Да уж конечно, потому что на самом-то деле у нее не слишком крепкое здоровье для такой работы.
«Делают ставку и два, и три раза»…
Он одиноко шагал в косо падающем на тротуар свете витрин, и вдруг его осенило:
«Кей сделала ставку, я для нее — последний шанс!»
Он повстречался с ней в решающий момент. Задержись он на четверть часа или не обрати на нее внимания, скажем, сядь в той закусочной на другой табурет, и какой-нибудь пьяный матрос или Бог весть кто еще…
И тут же он ощутил прилив любви к ней — как реакцию на свое малодушие. У него появилась потребность поскорей прийти к ней и уверить, убедить, что все на свете Ложье с их примитивным и высокомерным опытом не в силах победить их любовь.
Комб был в подпитии и осознал это, когда столкнулся с прохожим и, извиняясь, неловко приподнял шляпу.
Но он искренен. А остальные, все эти Ложье, тот человечек с крысиной мордочкой, с которым он начинал пить и который потом триумфально удалился с молодой американкой, все они — и эти в «Ритце», и те в «Фуке» — дерьмо…
Слово это, внезапно пришедшее на ум, до того ему понравилось, доставило такое удовольствие, что, шагая по улице, он во весь голос произнес:
— Самое настоящее дерьмо.
Он их терпеть не мог.
— Дерьмо, и ничего больше. Я им докажу…
Что он им докажет? Что? Он не знал. Да это и не имело никакого значения.
Он им докажет…
И не нужны ему ни эти Ложье и ни Гурвичи — этот ему даже руку не пожал и вообще сделал вид, будто с трудом узнает, — никто ему не нужен.