— Франсуа, ты так надорвешься.
Сам не зная почему, он внимательно взглянул на нее, и у него мелькнула догадка, что, вполне возможно, вовсе не мысль о дочери повергла Кей в такое мрачное, угнетенное состояние. А что если она думает о них, о том, что через несколько часов им предстоит расстаться?
В этой телеграмме, в этом листке желтоватой бумаги словно бы заключалась злобная предопределенность. Это было как бы продолжение разговоров с Ложье, мыслей, которые весь вечер прокручивал в голове Комб.
Можно подумать, что и впрямь нету другого выхода, что судьба взяла на себя труд все расставить и восстановить порядок.
Но больше всего Комба смущало, что он почти принял ее приговор и смирился с ним.
И уж совсем его сразила вялость, которую он внезапно ощутил в себе, полное отсутствие реакции.
Кей собирала чемодан. И говорила:
— Не знаю, как мне выкрутиться с деньгами. Когда пришел Энрико, банки уже были закрыты. Я могу подождать другого поезда. Наверное, в течение дня их отправляется несколько.
— Следующий только вечером.
— Энрико предложил… Только не сердись! Пойми, в такие моменты это не имеет никакого значения. Он сказал, что, если мне нужны деньги, какая угодно сумма, мне достаточно позвонить ему, даже среди ночи. Я не знала, как ты…
— Четырехсот долларов тебе хватит?
— Конечно, Франсуа. Только…
Они никогда еще не говорили о деньгах.
— Можешь быть спокойна, это ни в коей мере не стеснит меня.
— Наверно, я могла бы оставить тебе бумагу, чтобы ты завтра пошел в банк и получил эти деньги вместо меня.
— Успеешь, когда вернешься.
Друг на друга они не смотрели. Не осмеливались. Они произносили слова, но были не способны до конца поверить в них.
— Кей, тебе нужно бы немножко поспать.
— У меня не хватит духу заснуть.
Пожалуйста, одна из дурацких фраз, какие произносят в подобные моменты.
— Все равно приляг.
— Думаешь, стоит? Уже почти два часа. В шесть надо будет выйти, потому что такси мы вряд ли поймаем.
Она не произнесла, но явно подумала:
«Вот если бы был телефон…»
— Понимаешь, мне нужно будет встать в пять… Ты же потребуешь, чтобы я выпила чего-нибудь горячего перед выходом.
Не раздеваясь, она легла на кровать. Некоторое время он расхаживал по комнате, но потом тоже улегся рядом с ней. Они не разговаривали. И не закрывали глаза. Каждый тупо смотрел в потолок.
Никогда в жизни он не испытывал такого уныния, такой безысходной безнадежности, и безнадежность эта была бессловесная, беспредметная — глухая подавленность, с которой ничего не поделать.
Он шепнул:
— Ты вернешься?
Вместо ответа она нашла на одеяле его руку, сжала и долго не отпускала.