Полковский нырнул в парадное своего дома, поднялся на третий этаж и позвонил. Минуту никто не отзывался. Потом он услышал, как в коридоре застучали женские каблуки, отомкнулся запор.
Дверь открылась. В светлом прямоугольнике перед ним стояла красивая блондинка лет двадцати семи. Ее волосы, разделенные пробором, тяжелым жгутом лежали на затылке.
Он почувствовал знакомый нежный запах ее волос.
— Андрюша!
— Вера!
Из гостиной выглянула девочка лет пяти и, не разглядев отца, сказала:
— Мама, ты долго, — потом, узнав Полковского, побежала к нему.
Полковский передал вазу с цветами жене и поднял на руки дочь.
В гостиной собралась вся семья, тесно окружив Андрея. Иринка, большеглазая, с волосами пшеничного цвета, подстриженная в скобку, была баловницей дома; она уселась на коленях Андрея и без умолку тараторила, кокетничая, то надувала губы, то смеялась.
— Володя пристает, пристает ко мне: скажи, скажи что-то остроумное. Я ему и сказала «ква-ква», — говорила она, жеманно вытянув губы.
Андрей умиленно слушал и переглядывался с Верой; и видно было, что они балуют и любят ребенка.
Еще один член семьи бурно выражал свой восторг. Это — овчарка Барс. Собака валялась по полу и обнимала ногу Полковского.
— Ну, ладно, ладно, Барс, — гладил его Андрей.
Барс от избытка чувств вскакивал и кружил по комнате, навострив уши и вытягивая хвост.
Няня Даша, расплываясь в улыбке, от которой лицо ее покрывалось мелкими морщинками, суетилась возле Полковского:
— Родненький вы мой, сейчас, сейчас чаек будет. А какое варенье? Вишневое или черешню?
— Нянюшка, милая, все равно, я ведь не тороплюсь.
Витя, тихий мальчик, лет восьми, носивший подтяжки и длинные брюки, застенчиво стоял у стола и сжимал в руках коробочки, в которых скреблись стрекозы, пчелы, пауки, мухи. Он их терпеливо собирал, любил возиться с ними и умел долго и хорошо рассказывать о своем «зверинце». Он поднимал длинные ресницы и просительно смотрел на отца, скромно ожидая, когда тот позовет его, обнимет и расспросит о новых пойманных букашках.
Свежий ночной воздух, напоенный запахом акаций, и отдаленный шум улицы вползали в комнату и дополняли счастье, которым дышала вся семья.
Только изредка по лицу Полковского вдруг проходила тень озабоченности. Вера заметила это и с беспокойством спросила: