Звучит парадоксально: представление о разрушении, как акте созидания. Но созидание само по себе нередко содержит разрушительный элемент, являясь источником ярости.
Колин Уилсон, «Орден ассасинов»
…До прихода Аськи я, наверное, две пачки сигарет оприходовал.
Нет, внешне все выглядело нормально.
Почти как всегда.
Я даже о чем-то с Викентием потрепаться умудрился, правда о чем, вспомнить так до сих пор и не получается.
Отказался от предложенного им коньяку – это вот точно помню. Мне, когда я на таком взводе – пить нельзя совсем.
Иначе могу не сдержать рвущуюся наружу агрессию.
А своих демонов лучше держать взаперти.
Мало ли что они, вырвавшись наружу, натворить умудрятся.
А я потом – отвечай.
Нет уж.
Фигушки.
Я лучше пешком постою.
…Поэтому – просто курил.
Ни читать, ни думать – почему-то совершенно не получалось.
Просто ждал.
Да и курил-то, скорее, чтобы хоть чем-нибудь руки занять в ожидании.
Наконец далеко по коридору зацокали острые каблучки, и я сразу, каким-то обострившимся, чисто звериным чутьем, понял – она.
И – немедленно приготовился.
…Аська в палату даже не вошла.
Влетела.
Веселая, раскрасневшаяся от быстрой ходьбы.
Улыбнулась еще шире, взглянула мне в глаза…
…И – медленно осела по дверному косяку прямо на блеклый больничный линолеум.
Нет, я ее не ударил.
Я вообще никогда не бил женщин.
Просто – она все поняла.
Сразу.
И – сразу заплакала.
– Ну, – спрашиваю, – и как ты теперь, после всего этого, жить собираешься?
Молчит.
Только глаза постоянно наполняются прозрачной соленой влагой.
И часть этой влаги проливается, скользя по гладким, почти что девичьим щекам, прямо в глубокий вырез легкой шелковой блузки.
Ну-ну, думаю.
Побольше поплачешь, – поменьше поссышь, уж простите, что называется, люди добрые, за грубость и невоспитанность.
Подхожу, беру ее двумя пальцами за подбородок, заставляю снова посмотреть себе в глаза.
Даже думать не хочется, что она там сейчас видит.
– Ну?! – спрашиваю еще раз, теперь уже немного пожестче.
И – потребовательнее.
Нет.
Молчит.
Плачет.
Только теперь еще и губы трясутся.
Отпускаю, брезгливо вытираю пальцы о шелк блузки, отхожу к окну, открываю фрамугу.
Закуриваю.
Вздыхаю.
– Ну что, – хмыкаю я, – ты и дальше все так же в молчанку играть собираешься, шлюшка подзаборная?
А в ответ – все та же влажная, как московская осень, и такая же беспросветная тишина.
Барабаню пальцами по стеклу, потом по подоконнику.
Через больничный двор пробегает уже знакомая, мокрая и взъерошенная, больничная псина.