– Пойдём, конечно. Потанцуем. И Надежду Фёдоровну с собой возьмём. Надежда Фёдоровна, а?
Надежда Фёдоровна косится на Анну, во взгляде проскальзывает слабость. Кажется, в той жизни Надежда Фёдоровна была директором школы, двадцать лет назад, ещё при пионерах. Но в Колонии детей нет, и ей не нашлось места получше. Другие гладильщицы, старушки-хохотушки, две из них тоже за шестьдесят (но, ради бога, девочки, какие отчества!), хмыкают. Они-то и на танцы ходят, и пивка попить.
…Перед подъёмом Анна всё-таки поспала немного утром. Меньше часа. Ровно столько, чтобы было тяжело просыпаться. Но и во сне она лежала и не хотела жить. Лежала в пустой комнате на полу. Всё время щёлкал замок, но никто не входил.
– …Познакомлю тебя кое с кем. Интересные люди. Кстати! – Каролина переходит на шёпот: – Есть там один товарищ. Думаю, тебе понравится. Свободный! Немного зануда, но зато… – понижает голос ещё на тон, – вот такая маленькая твёрдая попка!
На секунду Каролина отставляет утюг, чтобы показать форму руками. Бросает подозрительный взгляд на задумчивую Надежду Фёдоровну и восторженный – на Анну.
Анна кивает в знак женской солидарности.
– Думаю, тебе понравится. Немножко не в моём вкусе, ну знаешь, такой, одни жилы, но тебе может понравиться, – повторяет Каролина.
Анна кивает повторно. Корзина с мятыми рубашками и наволочками почти полна, и часы – стоят они, что ли? Смыться бы тихонько, да на подушку… Анна впадает в дрёму, сквозь корзину почти видит сны: будто бредёт по очередному коридору, пока не добредает до обрыва (бело-зелёный пол неровно оборван, как бумага), за которым уже пресная вода, необходимая Колонии, – а за спиной плывёт Света и открывает рот на большой голове, словно рыба… Плиточки пола покачиваются на воде, расплываются дальше одна от другой. Она спасается, перепрыгивая с одной на другую, хотя рыба-Каролила беззвучным ртом зовёт вниз – так оно, так посреди водяного куба, и вода течёт, пульсирует, какой-то насос с левой стороны здания её перегоняет по коридорам… Стоп! Проморгаться. Вот, блин… Ноют ноги, переносит вес то на одну, то на другую.
Каролина, три раза с разными интонациями повторив, что будут выдавать зимние куртки, начинает новый рассказ. Из далёкого прошлого, шестнадцатилетия или семнадцатилетия. Помимо пустой квартиры и молодого человека, в рассказе загадочным образом фигурируют полотенца. Силясь понять, что же такого важного заключают в себе полотенца, Анна фокусирует взгляд на ползущей по стене мухе (отчего не взлетает?), мимолётно касается ребром ладони раскалённого края утюга, отдёргивает, не успев обжечься. Она постепенно приходит ко мнению, что с сегодняшнего дня, после ночного кризиса, её можно считать адаптированной, окончательно слившейся с Колонией, и, если бы не сонливость, всё было бы замечательно. Она уже знает самое важное о Колонии: нужно относиться внимательно к режиму дня. Стоит задержаться на минуту к обеду или к общему отбою, как поднимается тихий, но въедливый ропот неодобрения. На всех стенах тикают одинаковые круглые часы белого цвета, с прыгающими стрелками; постоянно трещат звонки, сообщающие о концах-началах смены, подъёмах-отбоях-обедах, так что со временем проблем не будет.