Ей нравился длинный ряд умывальников, как минимум в одном из которых стояла мутная вода. Зеркала над умывальниками. Некогда белый растрескавшийся кафель над зеркалами. Расплывшийся кусок мыла в руке. Привычной стала дверь душевой. Душевая никогда не пустовала, как в первый день. В тот раз Анна мылась в рабочее время. В душевой всегда парило, плескала вода, кто-то мылил голову и подмышки. Ещё она привыкла к одному местечку снаружи, недалеко от выхода. Высокий бетонный бордюр: изредка она сидела на нём, смотрела на дорогу, если ветер дул не слишком зло. В белом лабиринте туалета у неё появилась любимая кабинка, одна из дальних. Изнутри к дверце приклеен потрёпанный синий обрывок сигаретной рекламы: «Gauloises. Liberte. Toujours», зато почти нет надписей. Вообще на дверцах туалетных кабинок писали маты, неостроумные пошлости и глупости вроде: «Матрёша самая sexy здесь», «никогда не трахайтесь с иностранцами – одно разочарование», «скорей поверю в невинность бляди, чем в справедливость судебной системы Колонии» или «не пей слишком много – последней бутылкой можешь оказаться сам». Анна удивлялась: а на вид – взрослые женщины, особенно её удивляло – почему в женском туалете «сам», а не «сама».
Заметила, что деньги, вопреки первому впечатлению, ходят в обращении. Попадались и рубли, и гривны, но, естественно, евро или фунты ценились выше. Долларов Анна пока не замечала. Как и купюр большого номинала. Возможно, из-за того, что обращались деньги исключительно в полутьме туалетов, под приглушённый подозрительный шёпот (Анна не отвечала на косые взгляды, проходила мимо и не приглядывалась). За деньги можно было приобрести сигареты, спиртное, презервативы и прочие мелочи, делающие жизнь светлее. Где достают деньги, оставалось загадкой. Впрочем, не волновало. Как не волновали другие корпуса Колонии, точно такие же, как её третий, – их можно было видеть в окно.
Ещё одну тайну Колонии выдала вчера Каролина, она сказала, что хотя следит за собой, как всякая женщина, но кремом не пользуется – такой воздух в Колонии, что у неё, с тех пор как она здесь, не появилось ни одной новой морщины, и даже у грымз вроде Надежды морщины не появляются – здесь не стареют, а что для женщин может быть прекраснее.
…Звонок к обеду прозвучал неожиданно, как раз в том месте рассказа, когда пятнадцатилетняя Каро завязывала в узлы мокрые полотенца вместе со своим тогдашним бойфрендом (смех, смех, смех), а зачем – Анна прослушала, увлёкшись мыслью, что уже адаптировалась в Колонии. Не жалела себя Каролина в своих рассказах – иногда полным посмешищем выставляла, иногда ревнивой дурой, и этим она начинала импонировать Анне. Стоя перед дилеммой – поднять себя в глазах собеседника или развлечь его, Каро без размышлений выбирала второе, она рассказывала из любви к искусству, и с ней не нужно было радио. Разве что беруши.