В этот переломный для папства момент Асканио Сфорца любезно согласился побыть глазами и ушами Родриго в Ватикане. Иннокентий был на пороге смерти, а из тех шестнадцати кардиналов, кому предстояло выбирать нового понтифика, большинство противились кандидатуре Борджа. Однако, несмотря на негласную репутацию язычника, за тридцать пять лет главенства над курией Родриго выказал себя выдающимся распорядителем и беспристрастным, любимым толпой священнослужителем. И теперь в случае любой непредвиденности Асканио тут же выслал бы к нему нарочного.
— Ну что же, по-вашему, мы должны сделать с этим флорентийским безумцем? — спросил кардинал, взяв стакан с наклонного ребра ванны.
— Останови его, — попросила я. — Верни Флоренции здравость рассудка.
Я столько лет провела подле Il Magnifico, что давно уже ни перед кем не робела и без обиняков высказывала свое мнение любому, даже тому, чью голову в скором будущем могла увенчать папская тиара.
— Если позволить ему шагнуть за пределы Тосканы и распространить влияние на всю Европу, то тамошних правителей постигнет та же участь, что и Лоренцо.
— Есть ли у настоятеля слабости? — поинтересовался Родриго. — Где бреши в его броне? В них и кроется ответ на вопрос.
Мы замолкли, задумавшись. Вокруг нас клубился влажный пар.
— Он мошенник, — наконец высказался Лоренцо. — Савонарола настолько одержим страстью уверить всех в своей благословенности свыше, что вынуждает пасторов ордена пересказывать ему исповеди их прихожан. Потом он обличает нечестивые деяния этих грешников с церковной трибуны, делая вид, будто узнал о них через божественное откровение.
— Ворует исповеди, чтобы их обнародовать? — потрясенно переспросил Борджа.
— Мне кажется, что в своем сумасбродстве Савонарола и вправду уверовал, будто он и есть сам Господь, — заметила я. — Один из преданных Лоренцо священников Сан-Марко рассказывал мне, что видел, как однажды настоятель преклонил колени перед распятием и шепнул деревянному Иисусу: «Ты солжешь — и я, как Ты».
— А с недавних пор он проповедует с трибуны Апокалипсис, — добавил Лоренцо.
— Правда? — заинтересовался Родриго. — Он что же, возомнил себя пророком?
— Я сам слышал, как он называл себя «пророком Страшного суда», — призналась я, поморщившись. — Более того, он предсказал, что и Лоренцо, и Иннокентия смерть настигнет в один и тот же год — тысяча четыреста девяносто второй.
Кардинал задумчиво покивал.
— Ну что, Родриго? — с надеждой спросил Il Magnifico.
— На лжепророков церковью наложен запрет, — произнес Борджа. — Этот человек вообразил себя непогрешимым, и он жулик, поскольку попирает важнейшее церковное правило. Думаю, — взглянул он на нас с затаенной хитроватой усмешкой, — мы уже напали на след.