— Я, конечно, польщен, — заметил он несколько скептически. — По крайней мере, теперь я знаю, что зовут меня Андреем, я ведь не ошибся?
— Ну, если честно, то паспорта у тебя никто не спрашивал! — ехидно заметил Мырло, явно обиженный столь холодным приемом. Оставив попытки еще раз обнять вновь обретенного друга, философ-марксист вернулся на исходную позицию и принялся расталкивать Морозова. Тот мычал, сопротивлялся, но и Мырло не отступал.
— Павлик, проснись, Павлик! Андрюха очнулся… — тряс он парня за плечо, однако в голосе его уже не было прежней радости.
— А? Что? Андрюха? — Морозов с силой потер кулачищами глаза. — Ну, елы-палы, дела! А я, это, сплю и думаю: надо ментам позвонить, сказать, мол, заберите за гаражами… А он, покойничек, живой…
Павлик поднялся с земли, отряхнул ладонью колени и свисавшие сзади мешком невообразимо просторные штаны.
— Я, это, я мигом!.. — бормотал он. — Ты, Андрюха, прости, я деньги-то твои заначил. Думал, с утреца будет всем на что похмелиться. Но, коли ты не окочурился… Я ща, я на радостях…
— Мы что, вместе пили? — с прозвучавшим в голосе сомнением поинтересовался Андрей.
— А то! — ухмыльнулся Морозов. Опытный по жизни Мырло оттащил его за рукав в сторону.
— Ты вот что, — придержал он Павлика, — ты давай быстро! Не нравится мне что-то Андрюха, странный он какой-то, не в себе. Нас с тобой не узнал и вообще. То был тише воды, ниже травы, слова не вытянешь, а теперь, глянь, держится гоголем. Может, выпьет норму — образумится.
Подтолкнув гонца в спину, философ-марксист вернулся на лужайку, но, снедаемый собственными подозрениями, речь повел не в лоб, а с подходцем.
— Слышь, Андрей, — начал он издалека, заодно приобщаясь к раскрытой пачке сигарет, что вновь обретенный друг держал в руках. — Скажи мне, как художник…
— А откуда ты знаешь, что я художник? — удивился тот.
— Знаю, сам сознался. Я, сказал, смотрю на Любку не как мужик, я прикидываю, как ее лучше рисовать…
— А кто это — Любка? — перебил философа Андрей. — Что-то ты, Мырло, несешь несуразное. Я так чувствую, чего-то ты недоговариваешь. Любку какую-то приплел… — пожал он плечами. — Не знаю я никакой Любки!
— Да… дела! — Мырло закурил, принялся расхаживать взад-вперед по лужайке. Сморщенное лицо его выражало искреннее беспокойство. Он остановился перед Андреем. — Вот что! Когда-то давно, в моей прежней жизни… Нет, нет, не перебивай! Так вот, читал я, что один английский обходчик, человек тишайший и добрейший, получил черепную травму.
Случилось так, что ломом ему насквозь прошибло голову. После этого, представь себе, малый не только потерял память, но и превратился в дебошира и пьянчугу, каких свет не видывал. Тебя это ни на какие мысли не наводит? Черепок не болит?